Tags: революция

Феномен революции в исторической макросоциологии

Решил выложить свою старую статью опубликованную в начале года в МГУшном сборнике «Трансформация феномена революции в XX-XXI веках: от революций классических к революциям "цветным"»

Историческая макросоциология не новый, но сравнительно малораспространённый термин в отечественной науке. Известный учёный и один из самых последовательных пропагандистов данного направления общественных наук Николай Розов определяет эту отрасль социологии, как «междисциплинарную область исследований, которая изучает механизмы и закономерности крупных и долговременных исторических процессов, таких как происхождение, динамика, трансформации, взаимодействие, гибель обществ, государств, мировых систем и цивилизаций».[1] Одним из таких «крупных и долговременных процессов» является феномен революции, не случайно именно ему посвящена первая глава книги выдающегося исследователя работающего в рамках исторической макросоциологии - Рэндалла Коллинза.[2]

Недавнее столетие событий 1917 года стало поводом для бурной общественной и научной дискуссии вокруг великой российской революции. Однако исследование революций с позиций исторической макросоциологии пока не слишком распространено в нашем научном сообществе. По справедливому замечанию Розова - «несмотря на переводы классических макросоциолоических трудов П. Сорокина, Н. Элиаса, Н. Луана, К. Поланьи, Й Шумпетера, новых превосходных книг В. Макнила, Ч. Тилли, И. Валлерстайна, Р. Коллинза, Дж. Арриги, Д. Норта и др., отечественные социологи за редчайшим исключением остаются равнодушными к анализу крупных социальных процессов».[3]

При это нельзя сказать, что феномен революции не интересует исследователей, напротив, наряду с вышеупомянутым юбилеем череда так называемых «цветных» революций, прокатившихся по миру в последние двадцать лет, поддерживает актуальность его изучения. Однако, исследования по данной тематике зачастую игнорируют наработанный исторической макросоциологией багаж знаний и теорий, а потому нередко скатываются до уровня конспирологии и сводится к тотальному осуждению. Например, даже такой активно использующий междисциплинарные методы и в частности подходы «школы модернизации» историк, как Борис Миронов свёл (в запале дискуссии) причины великой российской революции к заговору либерально-радикальной общественности, которая «выиграла информационную войну у правительства».[4] Подобный взгляд выглядит ангажированным и следовательно сомнительным с точки зрения научной добросовестности.

В то же время, в дискурсе посвящённом революции по прежнему остаётся немало научных проблем и даже общепринятое определение этого явления отсутствует, поэтому вопрос о том что считать, а что не считать революцией остаётся открытым. Последнее обстоятельство даёт основания некоторым исследователям ставить вопрос о принадлежности к категории революций событий «арабской весны» или государственных переворотов имевших место на постсоветском пространстве в последние десятилетия. Но ставя вопрос о «подлинности» революций мы должны указать объективный критерий на основании которого эту «подлинность» определяем. В качестве такового предлагаются, например, прогрессивные изменения в обществе, наступившие в результате революционных событий, но подобный тезис неизбежно отсылает нас к марксистскому подходу к революции, как кульминации процесса перехода от одной формации к другой. Разумеется, в самой по себе марксистской научной парадигме нет ничего дурного, но если уж использовать её постулаты, то необходимо делать это не вырывая их из контекста концепции формационного подхода, иначе они начинают выглядеть малоубедительными.

Не говоря уж о том, что само понятие прогресса вовсе не является таким объективным, как это может показаться на первый взгляд, и то же общественное явление, которое одними воспринимается как прогрессивное, другим может представляться деградацией. Для того чтобы убедиться в этом достаточно вспомнить полярные оценки, которые даются событиям российской истории XX века. Наконец, даже общепризнанные «великим» революции если и способствовали общественному развитию, то сделали это лишь спустя годы, а то и десятилетия после своего начала. Вряд ли кто-то мог говорить о значительном прогрессе на территории бывшей Российской империи в 1920 году, когда промышленное производство по сравнению с дореволюционными временами снизилось в пять раз, а сельскохозяйственное почти вдвое. Также, синьхайская революция 1911 года в Китае поначалу привела лишь к распаду государства и тридцати восьмилетней гражданской войне. Ставшая в каком-то смысле «образцовой» Великая французская революция, на десятилетие ввергла страну в политическую нестабильность, экономический спад и на целое поколение в непрерывные войны. Таким образом, прогрессивность не только не объективный, но и эмпирически не подтверждённый признак революции.

Представляется, что историческая макросоциология может оказаться полезной для решения проблем возникающих в процессе изучения феномена революции отечественными социологами и историками. Данная статья посвящена обзору основных макросоциологических теорий революции и выявлению отечественных исследователей уже использующих эти подходы в своей работе. Сегодня эти новые для российского академического сообщества идеи активно проникают в научный оборот и без их освоения и творческого применения продвижения российских социологов и историков в вопросе изучения революции выглядит крайне сомнительно.
Collapse )

Дмитрий Травин. Почему была неизбежна революция 1917 года?

Травин конечно либерал, но либерал умный и интеллектуально честный, то есть не пытается подтянуть реальность к догмам своей идеологии, а пытается понять реальность как они есть. То что он изложил, это по сути теория Хантингтона, который как раз и утверждал, что модернизация порождает революции. Изложена развёрнуто и доходчиво потому послушать в целом полезно.